Нравы

Внешний вид и моральная сторона

Завоеватели XIII века не мешали культурному развитию Руси. Напротив, они сами, до некоторой степени, передали ей свою цивилизацию. Взгляните на москвича XVI века: он, кажется, с ног до головы одет по-самаркандски. Башмак, азям, армяк, зипун, чебыги, кафтан, очкур, шлык, башлык, колпак, клобук, тафья, темляк — таковы татарские названия различных предметов его одеяния. Если, поссорившись с товарищем, он станет ругаться, в его репертуаре неизменно будет фигурировать дурак, а если придется драться, в дело пойдет кулак. Будучи судьей, он наденет на подсудимого кандалы и позовет ката дать осужденному кнута. Будучи правителем, он собирает налоги в казну, охраняемую караулом и устраивает по дорогам станции, называемые ямами, которые обслуживаются ямщиками. Наконец, встав из почтовых саней, он заходит в кабак, заменивший собой древнюю русскую корчму.

И все эти слова азиатского происхождения. В этом без сомнения есть знаменательное указание, хотя и относится только к внешней форме. Но гораздо важнее то, что известная примесь монгольской крови способствовала такой быстрой и покорной ассимиляции. В какой именно мере? Определить трудно. Русских документов, касающихся этого вопроса, нет, а показания иностранных путешественников противоречивы.

«Настоящие московские уроженцы», пишет Вижнер, «обыкновенно небольшого роста, но хорошо сложены, крепки и сильны, с очень белым лицом, зелеными глазами и длинной бородой, короткими ногами и порядочным брюшком». За исключением последней черты, отмеченной большинством свидетелей, этот портрет очень напоминает описание рыжей служанки постоялого двора. Пеер Персон, или Петреус, напротив, имел случай встречать в той же стране мужчин ростом в шесть футов и женщин, приводивших его в восхищение своими черными глазами, стройной талией, тонкой шеей и узкими руками с длинными пальцами. Эти глаза цвета агата были примечены также и Джекинсом. Что касается вопроса о цвете лица, то он оказывается спорным. Петреус считает его белым от природы, но очень испорченным косметическими средствами, которыми прекрасные москвички пользовались без всякого стеснения, употребляя их не только для лица и шеи, но и для глаз и зубов, Флетчер же приписывает употребление этих средств несовершенству естественной окраски.

Чтобы оправдать и тех и других наблюдателей, нужно добавить, что они плохо пригляделись, так как предметы их наблюдений не давали себя хорошо рассмотреть, женщины за стенами своих теремов, а мужчины, по крайней мере, из высшего класса, во множестве облекавших их одежд. Флетчер их насчитывает поразительное множество. Мужская одежда состояла из следующих предметов: прежде всего тафья, маленькая шапочка, покрывавшая совершенно выбритую голову. Волосы отращивались только в знак траура или немилости. Тафья у вельмож была из парчи, украшена жемчугом и драгоценными камнями. Поверх нее надевалась большая шапка, в виде тиары, в персидском вкусе. Шапка отделывалась дорогим мехом чернобурой лисицы. Рубашка без воротника оставляла шею открытой, но ее украшало широкое, пальца в три-четыре, дорогой работы колье. Рубашка делалась из красивой материи и покрывалась вышивкой. Летом она служила домашней одеждой. Зимой же поверх нее надевали легкую обыкновенно шелковую, застегивавшуюся спереди и спускавшуюся до колен одежду. Затем надевался кафтан, длинная узкая одежда, спускавшаяся до щиколотки. Делался он иногда из парчи. Кафтан перетягивался поясом, на котором висели кинжал и ложка.

Потом надевалась вышитая спереди, широкая и еще длиннее кафтана однорядка, шелковой материи, с меховой опушкой. Наконец, для выходов еще охабень…

Я избавлю читателя от описания других разновидностей костюма – ферязи, кунтуша, дополнением к которым служили высокие сафьяновые сапоги, также вышитые жемчугом и драгоценными камнями.

Нечего и говорить, что женский гардероб был еще сложнее. Общей чертой являлась роскошь и обилие одежд. Черная или красная шелковая сетка на волосах летом прикрывалась тонким батистовым, вышитым жемчугом платком, завязывавшемся под подбородком, зимой шапкой из золотой парчи, усеянной жемчугом и дорогими камнями, с опушкой из красивого меха. Широкое платье – опашня, обыкновенно пурпурового цвета, с длинными до земли рукавами. Затем невероятное множество одежд, надевавшихся одна на другую – тут были и широкие, и узкие, из парчи и из шелку. Одни усеяны камнями, другие подбиты мехом. Потом еще целый ларец браслетов, ожерелий, разного рода украшений. Обутая в башмаки из белой, желтой или голубой кожи, также вышитые жемчугом, знатная москвичка с трудом могла держаться на ногах под этой грудой сокровищ.

Таков был гардероб знати. Одежда же народа была гораздо проще. У мужчин рубашка и пара сапог летом; женщины же из скромности надевали две рубашки. Зимой одежда из белого или синего сукна, спускавшаяся ниже колен, и овчинный полушубок. К этому еще прибавьте крест на шее у женщин и в ушах серьги в виде колец из какого-нибудь металла, вот и все.

Благодаря влиянию аскетических идей, религия и скромность играли важную роль в установлении деталей женского туалета. Даже излишнее употребление косметики можно объяснить стремлением получше спрятать то, чего не следует показывать. Хотя все делалось для Бога, но и дьявол не лишался вполне своих прав. Не один только «Домострой» давал наставления выбирать головные уборы и драгоценные камни – рубины, изумруды, – чтобы усилить выражение и блеск лица.

Была ли в самом деле эта одежда с татарскими названиями заимствована от татар? Любопытно, что Флетчер этого даже не подозревал, он полагал, что современные ему русские носили одежду греческого происхождения. Одежда московских государей, конечно, была скорее византийской, чем самаркандской. Все европейские государи в более древние времена одевались так. Без сомнения, румяна и белила, пользовавшиеся таким почетом у московских щеголих, были византийского происхождения. Это дар Ольги, жены Игоря. Отправляясь в Константинополь в 955 г., княгиня взяла с собой многочисленную женскую свиту, которая не теряла даром времени на берегах Босфора. Для Европы средних веков Константинополь заменял современный нам Париж, был столицей изящной роскоши. Покрывая зубы черным лаком и придавая каким-то неизвестным нам способом черную окраску даже белку глаза, русские женщины занимались скорее какой-то примитивной татуировкой, нежели подражали в этом деле тонкому искусству греко-римских щеголих. Но и в этом надо видеть, без сомнения, следствие того грубого искажения, которому искусство во всех своих формах подвергалось в этой стране. Кокетство здесь как бы стремилось проявить идеал красоты, изображенной в народной поэзии:

«Лицо бело, как снег, глаза с поволокой»…

С берегов Босфора спутницы Ольги привезли на Русь если не кику, то, по крайней мере, ту разновидность этого головного убора, которую потом носили московские государыни вместе с вясями, длинными жемчужными нитями, спадавшими с обеих сторон на плечи. Этот головной убор встречался в древних греческих колониях на берегу Черного моря, и на евангелии Х века, хранящемся в библиотеке Гота, императрица германская Теофания и сын ее Оттон III изображены в костюмах, напоминающих одежду московских бояр и боярынь XVI века.

Итак, названия здесь не вполне соответствуют сущности вещей. Это свойство всех завоеваний: они создают часто иллюзорные явления, захват их остается эфемерным и поверхностным. Что касается русской женщины изучаемой нами эпохи, то объяснение ее сущности и внешнего вида нужно искать в Византии. Византийский аскетизм господствует над русской женщиной и охватывает ее всю. До тех пор, пока она еще растет, он оставляет некоторую свободу развиваться ее телу и расцветать ее красой, но как только она выйдет замуж, она должна навсегда скрыть от чужих глаз свою красоту, принадлежащую теперь всецело одному только мужу. Волосы замужней женщины должны быть покрыты и фигура ее закутана множеством пышных и широких платьев. Пояс может она надевать только на сорочку, домашнее платье, в котором она не должна показываться пред посторонними. Но по странному противоречию, обычному в подобного рода понятиях, пояс считается обязательным при сорочке, и отсутствие его считается в высшей степени неприличным. Очень часто светские приличия смешивались с религиозными условностями. Пышность одежды соответствовала телосложению. Праздность и отсутствие движения, общие как для мужчин, так и для женщин высшего класса, способствовали тому, что мужчины становились толстыми, пузатыми, а женщины прежде времени заплывали жиром. Черта эта, ассоциируемая с представлением о роскошной жизни, в свою очередь становится элементом красоты, ценимой до сих пор еще среди петербургских кучеров и московских купцов. Но не относитесь с презрением к женским прелестям, пленявшим современников Ивана Грозного. Несмотря на свою чрезмерную полноту и на неграциозное нагромождение одежды, москвичка XVI в. занимает почетное место в «Gynaeceum, или Theatrum mulierum» Иоста Аммана (1586 г.): «Qualem vix similem Gallia culta dabit!». С другой стороны, любовь к украшениям, культ личной красоты и забота о ней были в ту эпоху проявлением эстетического чувства у варварского еще народа и стремления к высшим формам культурной жизни. Не забывайте, что эти богато одетые люди жили в лачугах. Не скрою от вас, что ложка, которую они носили на поясе, служила им при еде горячей жидкой пищи, для остального же они пользовались собственными пальцами. Несмотря на свою блестящую наружность, они оставались и физически и морально грубыми. Но таков обычный ход цивилизации – исходя от простого я, культивируемого и облагораживаемого, человек постепенно приближается к более полному общему совершенству.

Перейдем к моральной стороне. Отзывы на этот счет более согласны. Они не могут быть названы похвальными, но иного мы не могли и ожидать. Фикция существования высокой нравственности на низкой ступени культурного развития историей опровергается. Но в упомянутых свидетельствах нужно считаться, с одной стороны, с их иностранным происхождением, а с другой – с вероятным нерасположением авторов. Черты, которые они главным образом отмечают – заносчивость, плутовство, недоверчивость и недобросовестность. Наивные москвичи считают себя выше всех других людей. Они щедро раздают обещания, которых вовсе и не думают выполнять. Между ними самими абсолютное отсутствие доверия. Отец остерегается сына, сын не доверяет матери, и без залога никто не даст в займы ни одной копейки. Это отмечают немцы Бухау и Ульфельд, швед Персон и литвин Михалон. Беда в том, что их слова подтверждаются англичанами Флетчером и Дэлекинсом: «Можно сказать по справедливости… что от мала до велика, за крайне редкими исключениями, русские не верят тому, что им говорят, и сами не заслуживают ни малейшего доверия». Можно считать эти отзывы наиболее справедливыми, так как они высказаны представителями нации, пользовавшейся в то время наибольшими привилегиями на Руси. Но они идут еще дальше и отмечают черту, на которую я уже указывал – это жестокость. Флетчер, правда, извиняет ее, поясняя: «Народ, с которым обращаются сурово и жестоко, правители и высшие классы, становится сам жестоким с равными себе и особенно с более слабыми»… Это явление, наблюдаемое в истории среди всех варваров, но в этом крае в более сильной степени. Здесь даже климат мало располагает людей к мягкости. Напрасно национальные историки в данном случае старались свалить всю вину на монгольское нашествие, которое будто бы испортило нравы, развратило народ, приучило его к насилию и лукавству. Еще за два века до нашествия татар старая киевская Русь была уже в огне и крови, благодаря местной борьбе, продолжавшейся здесь до зари нового времени. Она-то и была орудием растления нравов. Война была жестока по существу. Ее собственные законы противоречат всем кодексам и евангелиям. Ей чужда какая бы то ни была честность. Лукавство становится заслугой, а насилие добродетелью. Не татары внесли в эту страну вековую анархию, а соответствующий западноевропейскому рыцарству, хотя и не равноценный с ним, разбой, опоэтизированный легендами, воспетый национальными баянами, воплощенный в народных героях. В одной из былин, выводящих на сцену Ивана IV, мы находим наряду с рассказом о разбойниках образец идей, сложившихся под влиянием предшествовавших особых исторических условий. Перед судом юноша; ему грозит правежь. Мимо проходит государь и спрашивает, в чем дело. Обвиняемый похитил чью-то казну. Юноша объясняет. Казна находилась в руках шайки разбойников. Смельчак напал на них и отбил ее, а потом пропил ее по кабакам с бродягами всего края. Государь не колеблется: герой такого приключения заслуживает не наказания, а награды за храбрость и щедрость. Отдается правителям приказ наградить его щедро, и народ в восторге. Душевное свойство, проявляющееся здесь, не есть специфический признак какой-нибудь азиатской или европейской нации, а прямое следствие ненормального развития народа, находящегося на переходной ступени.

В шестнадцатом веке на русские нравы, покрывшиеся, как мы видели, легким монгольским налетом, налагает свой отпечаток ближайший Восток – Византия. Но в это время ее влияние вызывает энергичную реакцию. Под непомерно тяжелым и стеснительным гнетом аскетизма физическая и моральная природа восстает и возмущается. Она напрягается и рвется наружу, сбрасывая путы в вихре разнузданных инстинктов. Создаются крайности другого характера – отвратительные пороки, разврат. Женщины забывают всякий стыд, вырвавшись из своих теремов. Подобные явления выделяются на фоне семейной и общественной жизни. Они привлекают внимание наблюдателей и подвергаются общему строгому осуждению, которое следует проверить. Русская женщина подверглась ему в особенности. Она, по свидетельству иностранных моралистов, чудовище. Следует взглянуть на нее поближе.

  • Топовые игровые слоты : казино Плей фортуна