Характер и темперамент

Недостаток достоверных свидетельств позволяет нам только приблизительно наметить внешний облик Ивана. По показаниям русских современников, он был сухощав. Иностранцы изображают его полным человеком. Быть может, такое различие взглядов зависело от несходства мерил, принятых теми и другими. Русские люди того времени отличались таким дородством, которое было несвойственно иностранцам. О росте Ивана все свидетельства сходны. Он был очень высок, хорошего сложения, с широкой грудью. В Троице-Сергеевом монастыре хранится кафтан, по преданию принадлежавший Грозному. Глаголев недавно произвел измерение его. Полученные данные говорят не в пользу приведенной характеристики.[54] Что касается черт лица Ивана, то в нашем распоряжении имеются лишь портреты весьма сомнительной подлинности. Они не могут служить для нас надежным основанием. По свидетельствам, он имел длинный, выгнутый нос, небольшие, но живые глаза голубого цвета, с проницательным взглядом. Он носил большие усы и густую рыжеватую бороду, которая заметно поседела к концу его царствования. Голову свою он брил. «Capillos capitis utque plerique Rutheni novacula radit», говорит фон Бухау.

Наибольшее количество сведений мы имеем о второй половине царствования Ивана. В эту пору все свидетельства отмечают у него мрачное, угрюмое выражение лица, что однако не мешало ему часто разражаться громким хохотом. Но здесь мы уже касаемся нравственной стороны этого человека, который так и останется загадкой, несмотря на все попытки раскрыть его душу.

Иван был человеком энергичным до тирании и робким до трусости, гордым до безумия и способным поступаться своим достоинством до низости. Он был умен и мог говорить и делать глупости. Непонятно, зачем он оскорбляет короля Эрика в то самое время, когда добивается его дружбы. Он может называть себя «псом смердящим» и вместе с тем коснеть в тех пороках, которые оправдывают этот эпитет. Некоторые пробовали найти разрешение этих противоречий в одной из новых дисциплин, открытия которой пользуются, быть может, чисто эфемерной славой. Отец и дед Ивана, по-видимому, были людьми уравновешенными. Но прадед его Василий Темный был слаб как умом, так и волей. Мать его Елена Глинская отличалась болезненностью. Отцу его было уже 50 лет, когда у него родился наследник. Бабка его Софья Палеолог происходила из фамилии, в которой всегда сказывалась предрасположенность к нервным заболеваниям. Брат Ивана Юрий страдал слабоумием. У самого Грозного детей было в три раза меньше, чем жен. Первенец его умер еще младенцем. Второй сын, жестокий и кровожадный Иван, был убит отцом. Третий, Федор, был полуидиотом, о Димитрии ходили слухи, что он был болен падучей…

Не трудно угадать вывод из всех этих данных. Грозный был дегенератом или одним из тех параноиков, психологию которых изучал Ломброзо.

Самое слабое место этого заключения состоит в том, что оно ничего не объясняет. Еще задолго до итальянского психиатра Ревелье Париз (1834) и Шиллинг (1863) пытались доказать, что гениальный человек всегда является невропатом, а часто и совсем душевно больным субъектом. Эту теорию, впрочем, можно найти еще у более старинных авторитетов – от Паскаля до Аристотеля. Сравнительно недавно один аргентинский ученый[55] поведал нам, что все великие люди его родины были алкоголиками, нервнобольными или помешанными… Для Ломброзо и его последователей совершенно ясно, что гений Наполеона является ни чем иным, как формой эпилептического невроза. Но этот вывод нам ничего не дает. Эпилептический невроз – это просто этикетка, ничего не объясняющая. Мы видим, что между таким дегенератом, как Наполеон, и таким, как Иван, существует громадная разница. Во всех поступках первого мы замечаем логическую последовательность, что отсутствует у второго. Наполеон, если он даже безумец, может действовать вполне разумно; Грозный слишком часто проявляет внешние признаки душевной болезни. Сама по себе гипотеза об однородном психическом недуге у обоих героев вовсе не разрешает нашей проблемы, а только обходит ее.

В попытках истолкования характера и темперамента Грозного есть существенное заблуждение. К нему подходят совершенно так же, как к любому из наших современников. Применяемые к его изучению приемы вырывают его личность из родной ему исторической среды. Известно, какими чертами отличался Людовик XI. Попробуйте перенести его в условия XIX или XX в. Мог ли бы теперь такой осторожный король попасть в ловушку в Перроне? Мог ли бы теперь такой дальновидный политик дать увлечь себя к стенам Льежа, чтобы принять участие в разрушении города, которому он же сам оказывал покровительство? Очевидно, этого теперь бы не было. Но почему тогда он совершил это двойное безрассудство? Во втором случае поведение его было позорно. Людовик XI был сыном своего времени, представителем полуварварского общества, где даже у наиболее развитых людей проявлялся недостаток духовной координации и нравственной дисциплины. Эти свойства являются плодом векового культурного развития. Людовик, как и большинство его современников, был импульсивной натурой. Это качество теперь наблюдается лишь у более эксцентричных субъектов. Попробуйте с этой точки зрения взглянуть на личность и деятельность Грозного. Это сразу подвинет нас к должному разрешению вопроса.

Иван действовал еще чаще, чем Людовик XI, как импульсивная натура. В некоторых его поступках сказывались влияния его среды или событий; в других он следовал внутренним побуждениям, заложенным в нем природой и внушенных ему воспитанием. Как и дед, Иван был умен, но более экспансивен. Он был так же энергичен, но менее тверд. Ко всем этим свойствам он унаследовал пылкую душу от своей матери Елены Глинской. Часто Иван действовал порывисто. Но создателя опричнины нельзя упрекнуть в недостатке воли или логической последовательности. Я уже показал неосновательность мнения, что Грозный всегда передавал власть в руки других лиц, не умея пользоваться ею сам. Сильвестр и Адашев так же мало были правителями в 1548–1560 г., как и царь Симеон в 1575–1576 г. Это, конечно, нисколько не мешало царю изображать из себя жертву своих любимцев, а во втором случае разыгрывать комедию с жалким подобием государя.

Иван был до такой степени вспыльчив, что при малейшем раздражении «покрывался пеной, как конь», по выражению фон-Бухау, самого достоверного из всех свидетелей. Часто он не умел сдерживаться и владеть собой. Но часто он проявлял удивительную изворотливость, что видно в борьбе с Баторием. На поле битвы он оставляет свое государство на произвол. Зато на дипломатическом поприще упорно оспаривает победы своего противника. Здесь он не брезгует никакими средствами.

Я уже говорил, каково было воспитание Грозного. В детстве он не знал любви и даже не пользовался должным вниманием. Он жил всегда под страхом насилий. Неудивительно, что в нем развилась некоторая робость, выражавшаяся то в недоверии собственным силам, то в нервной слабости перед лицом опасности. Однако тот, кто 20 лет боролся с разными Курбскими в своем государстве, не был трус душой. Из того же источника Грозный вынес презрение к человеку, часто принимавшее форму ненависти. Воспитатели Ивана потворствовали его низменным инстинктам и оскорбляли его лучшие чувства. Таубе и Крузе с убеждением говорят о его «коварном сердце крокодила». Грозный был лукав и зол. В детстве его обижали и глумились над ним. Всю свою жизнь он старался отплатить людям за эти унижения. Отсюда его безумная страсть издеваться над людьми, когда он не мог или не хотел мучить их другими способами. Он испытывал острое наслаждение, сбивая их с толку и упиваясь сознанием своего превосходства при виде их растерянности. Жалость или сочувствие в нем совершенно отсутствовали. Этим он напоминает Петра Великого. Подобная черта развилась у обоих под влиянием сходных причин. Прочтите те строки, которые Иван пишет Курбскому после победоносного похода: «Ты писал, что я тебя послал в немилости в дальние города… С Божьей помощью мы еще дальше пришли!.. Где ты думал найти покой после трудов? в Вольмаре? Мы уже дошли и туда. Пришлось тебе дальше убегать»…

Вспомните далее случай с Василием Грязным, любимым царским опричником, попавшим в плен к татарам. Разве пожалел его Иван? Ничуть; хотя, впрочем, поиздевавшись над ним в своем письме, он заплатил за него выкуп. У Грозного нет последовательности. Он постоянно возвращается к ясным суждениям. Будучи вспыльчивым деспотом, он замахивается на протестантского пастора, осмелившегося сравнивать в его присутствии Лютера с апостолом Павлом, но порыв прошел – и тот же Грозный ведет мирную беседу с Рокитой.

Наблюдая эти постоянные вспышки, некоторые видели в них то самое неистовство, которое саги приписывали древним норманнам. Эти неукротимые завоеватели, когда не оказывалось под руками врага, наносили в бешеной ярости удары деревьям и скалам. Однако Грозный, при всей своей необузданной вспыльчивости, никогда не сражался ни со скалами, ни с ветряными мельницами. Он не норманн, скорее раздражительный, жестокий и коварный монгол. Он скрытен, но отлично знает, чего хочет, и хочет разумного или того, что, по крайней мере, кажется таким при данных обстоятельствах. Он изворотлив, тонок и любознателен во всех отношениях. Порой он бьет дальше намеченной цели, что происходит из-за его необузданного темперамента. У него больше жертв, чем действительных врагов. Нельзя не согласиться на этот раз с Ломброзо, сказавшим, что раз человек отведал крови, убийство для него становится потребностью. Кровь повелительна настолько, что ей нельзя противиться. По его словам, чувственная любовь нередко сплетается с жаждой крови – вид ее сильнее всего возбуждает половую страсть… За кровавыми сценами всегда следует проявление самого неистового разврата.[56]

В этом объяснение жизни Александровской слободы.

Но и здесь нужно принимать во внимание историческую среду. Оправдывая нравы той эпохи, Соловьев ссылался на Филиппа. Это существенная ошибка. Праведники всегда представляют исключение. Не был ли Иван исключением в противоположном смысле? Вероятно, нет, потому что народ легко мирился с его казнями. Грозный только увеличил жестокость инстинктов и нравов, господствовавших в его стране. Он бросал на русскую землю кровавое семя. Убийство сына его Димитрия в Угличе, воцарение самозванца и ужас смутного времени явились жатвой этого посева. Но что же делали Шуйские и Курбские? Они пожали то, что сами сеяли. Они учили своего будущего палача презрению к человеческой жизни, внушали ему презрение ко всякой справедливости и законам.

Впрочем, воспитание Ивана напоминает в большей степени, чем принято думать, юность всех государей его времени. Мы знаем, что представлял из себя Дон-Карлос прежде, чем им занялись поэты и романисты: он жестоко мучил животных и даже людей, окружавших его, живьем жарил птиц, калечил лошадей из своей конюшни.

В склонности Ивана каяться в своих преступлениях хотели видеть признаки нервной болезни и даже психического недуга. Иван часто впадал в преувеличения, бичуя свои пороки. Но мне кажется, что здесь мы имеем дело с любовью к театральным эффектам – черта, наблюдаемая у субъектов, постоянно ищущих красивых поз, разыгрывающих какую-нибудь роль, при этом они действуют часто вопреки собственным интересам. Вспомним хотя бы Лютера, чтобы не обращаться к другим знаменитым современникам Грозного. У героя германской реформации эта мания доходила до полнейшего забвения совести. Никто из государей древней Руси не любил и не умел говорить так, как Иван. Ни один из них не отличался таким искусством в спорах устных и письменных с беглым боярином или с каким-нибудь иностранным послом. Иван постоянно ведет эти споры без отдыха и даже стыда. Обнажает свою душу, сбрасывая все покровы, выставляет свои язвы и уродства: смотрите, каков я отвратителен!.. Он готов даже преувеличить свое безобразие. Он в послании к Курбскому сравнивает себя со смердящим трупом. Говорит, что он своими злодеяниями превзошел братоубийцу Каина, как Рувим осквернил ложе отца своего. Но все это не мешает ему думать и утверждать, что во всем этом виноват тот человек, перед которым он кается. Если он не может внушить к себе уважение и заставить восхищаться, то пусть хоть боятся, пусть видят и занимаются его особой. Не из этой ли школы впоследствии выйдет Жан-Жак Руссо.

Иван разыгрывает большей частью трагические роли. Но он не гнушается быть и первым шутом своего двора. Для него годится всякое амплуа, только бы ему не остаться незаметным. Часто он смешивает комический элемент с трагическим. Он подозревает старого Челяднина в заговоре. Отдает его в руки палача? Нет, и этого ему недостаточно. Он сходит с трона, сажает на него опального боярина, земно кланяется ему, величая его царем. Потом вынимает кинжал и наносить несчастному старику удар… «Ты думал сесть на мое место. Так вот же тебе!..» Фон-Бухау видит в Грозном черты сходства с одним кардиналом, который был известен своими веселыми речами и выходками, и он был поражен подвижностью лица Ивана. Его взгляд и тон менялись каждую минуту. Вот он беседует со своими приближенными. Речь его ласкова, вид приветлив. Но кто-нибудь из окружающих не сразу его понял. Он тотчас же становится резким, лицо делается свирепым. Кажется, что вот-вот произойдет ужасный взрыв.

Как у многих людей, страсть к ролям, к театральности у Ивана была выражением гордости. Это была непомерная гордость, но в ней не было ничего страшного. При своих познаниях истории и географии Иван мог считать себя выше всех государей Европы. Он не хотел себя равнять даже с императором, который был выборным монархом, или с султаном, род которого не восходил к древнему Риму. Но и фараон XX династии именовал себя владыкой всего мира. И теперь мы видим подобные притязания у некоторых государей Востока.

Гордостью Грозного, быть может, объясняется и его нежелание участвовать в битвах, где для него был большой риск. В этом отношении он следовал традициям своего рода. Как и его дед, он не был героем в обычном смысле этого слова. Александры Великие, Ганнибалы, Густавы-Адольфы, Карлы XII и Наполеоны проносятся, как метеоры. Для создания чего-нибудь прочного люди такого склада, как Рюриковичи, более подходящи. Людовик XI, правда, не имел ничего общего с Александром Македонским или Наполеоном, но и он жертвовал собой при Монлери. Но этот французский король и не был полуазиатским деспотом.

Свойства восточного человека Иван обнаруживает и в необыкновенной легкости, с которой он переходит от надменности к крайнему унижению при неудачах. Но удары судьбы его не сокрушают. Он сгибается под ними, ползет по земле, но всегда готов снова подняться на ноги. Несмотря на эти черты, Грозный оказывается до некоторой степени европейцем, человеком известной духовной культуры, и он не выносить грубой лести. Гуаньино сообщает характерный эпизод, вполне правдоподобный, если сопоставить его с другими аналогичными случаями. Иван выкупил из плена у Батория двух своих воевод – Осипа Щербатова и Юрия Барятинского. Когда они явились к нему, он с любопытством стал их расспрашивать. Щербатов говорил искренно, признавая могущество польского короля. Барятинский, желая угодить царю, говорил обратное. По его словам, у Батория нет войска и крепостей, и он дрожит перед именем московского царя. «Бедный король!» сказал Иван, «как мне его жаль!» потом схватил свой посох и начал им колотить своего бесстыдного придворного, приговаривая: «Вот тебе награда, обманщик»!

Иван по-своему был образован и выгодно отличался не только от русских, но и от современных европейских государей. Если он и не обладал большими научными сведениями, то во всяком случае питал любовь к знанию. В этом его существенное отличие от Людовика XI, который смертельно ненавидел науку и говорил, что она наводить на него меланхолию. Больше всего напоминает собой Грозный Франциска I. Каковы же собственно были его познания?

  • starvac